Мое вдохновение
Рабочая жизнь
Аргентинское солнце жжет невыносимо. Голые по пояс люди долбят пересохшую землю кирками, изредка прерывая работу, чтобы напиться воды. Чуть задержишься с бурдюком в руках — и сразу раздается окрик капатаса (надсмотрщика). Среди этих людей был и мой отец. Помню, как приходил он домой, шатаясь от усталости, с потресканными от жары губами. Потом, когда семья переехала в Буэнос-Айрес, отец устроился на работу столяром. Теперь он приносил домой запах свежей древесины и все ту же тяжелую усталость.
В тринадцать лет пошел работать и я. Нашел место разносчика продуктов в магазине. Увесистые корзины с продуктами давили на поясницу. Однажды приключилась беда: не удержал я большой бидон, разлил керосин. Хозяин задал трепку и, не заплатив заработанных денег, рассчитал меня. Отец утешал: мол, не горюй, в магазине все равно ничему не научишься, давай я тебя пристрою в ученики на механический завод.
«Ученичество» длилось полтора года. Я убирал станки, носил стружку, таскал болванки. И лишь в свободную минуту, да так, чтобы не видел капатас, наблюдал за работой станочников. Учился.
Как не похоже это на все то, что видишь на нашем Львовском мотозаводе! Возьму для примера Петра Винера. До службы в армии он был слесарем на сборочных операциях. Вернулся к нам и пожелал стать расточником. Его прикрепили к очень уважаемому мастеру Евгению Тимофеевичу Пономареву. Винеру не пришлось так, как мне, украдкой приглядываться ко всему из-за чужого плеча. Евгений Тимофеевич познакомил его с самым ценным своим капиталом — с собственным методом заточки инструмента. Я знаю, что это значит. Чуть не так со сверлом обойдешься, и не получится отверстие нужного размера. Заточка — это искусство, его годами постигать нужно. Учитель охотно передавал свое искусство Петру.
Минуло три месяца, и Винер стал работать самостоятельно. А Евгений Тимофеевич по старой привычке опекал его, подсказывал, продолжал учить, хотя официально срок обучения истек.
Для меня это было открытием. И вы поймете почему, если вместе со мной перенесетесь в Буэнос-Айрес, на тот механический завод, где я сам себя готовил в станочники. Стал я рабочим, начал как и отец, приносить домой немного денег и все ту же усталость, от которой шатало. Это было в порядке вещей: отдавать всю свою силу, все свое умение за 8 песо. Я был человеком, который «стоит» 8 песо.
Много воды утекло, прежде чем я понял социальные отношения в капиталистическом мире. Дело здесь не только в той разнице положений, какие занимают рабочий и собственник завода. Машина эксплуатации и наживы заставляет людей в комбинезонах прятать друг от друга секреты мастерства, дабы сохранить кусок насущный.
Вспоминаю цех аргентинского завода, где когда-то работал. Каждое утро приходил сюда вместе с нами фрезеровщик Ланнат. Это был отличнейший мастер и вместе с тем человек высокомерный, честолюбивый. Никто к нему не подходил за советом, а тем более за помощью. Знали, что напрасно. Затачивал ли инструмент Ланнат, обрабатывал ли сложную деталь, ко всем он стоял спиной. Боялся, а вдруг конкуренты что-то подсмотрят. Конкурентов он видел в нас.
Из Аргентины я вернулся на родину, сначала жил в городе Ровно, знаменитом не только своей славной партизанской историей, но и новыми предприятиями, сооруженными после войны. Как раз там, на заводе высоковольтной аппаратуры, подружился с Анатолием Серомолотом. Его, искусного расточника, весь город знал. Он, между прочим, и не подозревал, что можно свое мастерство от людей таить. Сначала я работал за фрезерным станком. Но вот в цехе появилась нужда в расточниках, и мастер сказал: «Хочешь, попробуй себя в новой специальности». Я согласился и был направлен к Серомолоту.
— Пожалуйста, садись, смотри, — сказал Анатолий.
А через два дня спрашивает:
— Как, нравится?
— Да!..
— Тогда становись на мое место. Смотреть — этого мало…
Я не был учеником (за мной оставили зарплату фрезеровщика), но Анатолий делился всем, что знал. А знал он многое. Об истории расточных станков рассказал так, что, кажется, ни в одной книге об этом не прочтешь. С особой тщательностью учил меня, как подсчитывать координаты обрабатываемой детали. В этом его трудно было превзойти. Учитель мой имел самые высокие разряды по фрезерному, токарному и шлифовальному делу.
Серомолот старался передать свой почерк буквально во всем. До сих пор помню такое его правило: прежде чем выполнить какую-нибудь работу, обдумай всю ее последовательность. Вроде бы теряешь двадцать-тридцать минут, но время затем наверстаешь, быстрее дело сделается.
Работали с Серомолотом посменно. Бывало, придешь утром, а на столике записка. Анатолий уже узнал, что мне предстоит делать, и советует, как лучше рассчитать незнакомую деталь. На первом же советском заводе, мне, человеку, который приехал воистину из другого мира, открылись основы совершенно новых отношений между трудящимися — отношений товарищества. Очень скоро и я стал поступать, как Анатолий. Уже потерял счет, скольким расточникам передал знания, опыт, который искренне открыл мне замечательный ровенский станочник.
Честно говоря, возвратившись из-за океана на родную землю, я даже не подозревал, что сделаю столько открытий. Для вас, быть может, они покажутся обыкновенными. Для меня они означали все, что наполнило новую трудовую жизнь. Взять хотя бы такое. В Буэнос-Айресе у нашей семьи был знакомый — Мирон Глинский. Работал он оператором возле машины, что мыла бутылки из-под растительного масла. И пришла, как на грех, Мирону в голову мысль усовершенствовать мойку. Хозяин охотно ухватился за предложение, выплатил вознаграждение, но тут же уволил шесть операторов, которые отныне стали лишними. Однажды вечером они повстречали Глинского, когда тот возвращался домой, и крепко избили его.
Рассказал я кое-кому из расточников нашего цеха о случае с Мироном Глинским. Согласитесь, сравнив этот факт с нашей жизнью, можно воочию представить, сколь широко открыты для советского рабочего возможности технического творчества, созидательного, но никому не угрожающего. А человек всегда стремится такую возможность использовать. Наш цех, например, по рационализации и изобретательству занимает на заводе первое место.
Тяга к новаторству идет от коллективизма. Объявили, скажем, поход за культуру производства. Сколько людей участвует в нем добровольно! Слесарь Андрей Керакевич изготовил удобные верстаки для коллег. Борис Шумельда, Владимир Просеков, Богдан Балабух, Яков Гольденберг — тоже слесари — нарисовали стенды, на которых нашли место показатели работы цеха, новинки технической литературы и многое другое. А наш маляр Нестор Петрович Лопотяк — мы его по-дружески зовем «домохозяйкой» — не пройдет мимо стены, где обилась штукатурка. Не напрасно мы оставались после работы в цехе. Сейчас он будто помолодел: работать стало удобнее.
Коллектив побеждает равнодушие, воспитывает всеобщую ответственность за всеобщее дело. Как-то у нас вышла из строя прессформа. Появилась угроза: завтра простоит конвейер, четыреста сборщиков окажутся без дела. Я согласился работать три смены подряд, чтобы не допустить простоя.
Начало Начальник цеха сказал без всякого пафоса:
— Спасибо, Виктор Ильич! Ты просто молодец! А теперь иди отсыпайся…
Тогда я вспомнил одну давнюю «аргентинскую» историю. Встретился на улице хозяин предприятия. Поравнялись. Дай-ка, думаю, пожалуюсь на то, что меня незаслуженно обидели сегодня.
В ответ хозяин отчеканил:
— То, что вы у меня работаете, еще не дает вам права показывать на улице, что вы знакомы со мной…
Вот и весь сказ. Будь доволен, что тебе дают заработать на хлеб насущный и не выставляют за ворота. А как необходимо рабочему человеку — я это теперь понял — внимание, которое здесь, у нас принято называть моральным стимулом. Не забуду, как поздравляли друзья, когда на торжественном вечере при всех было сказано: «Имя Виктора Ильича Ляховчука заносится в общезаводскую книгу почета». Было и такое: пригласили в завком и объявили, что решили выдать мне путевку в Сочи: «Поезжайте отдохнуть»…
Я уже перестал удивляться атмосфере дружеского внимания в коллективе. Обычные вопросы товарищей: как живет твоя семья, как настроение, нужно ли чем-нибудь подсобить? Помню, как все сочувствовали токарю Богдану Глушко, когда сгорел его дом. Дирекция завода оказала денежную помощь. Да и мы помогли купить лесоматериалы. Когда шлифовщик Анатолий Упоров заколебался, продолжать ли учебу в институте, трудно, дескать, работать и сидеть за книгами, мы все запротестовали. Потом всем цехом «болели», когда он защищал диплом.
…Над Львовом не такое жаркое солнце, как над Буэнос-Айресом. Идет троллейбус по улице Первого мая. Одни спешат выйти, другие занимают их место. До проходной завода, который стал мне вторым домом, еще много остановок. Сижу и думаю, чем же закончить эти строки? И в какой уже раз прихожу к мысли: «Велика же цена труда на советской земле, если он приносит радость и вдохновение».
В. ЛЯХОВЧУК, рабочий Львовского мотозавода.
«Известия», 07/1969